Россия и Америка в XXI веке
Россия и Америка в XXI веке На главную Написать письмо О журнале Свежий выпуск Архив Контакты Поиск
Подписаться на рассылку наших анонсов

E-mail:

ДЖОРДЖ Ф. КЕННАН ОБ УСТОЙЧИВЫХ ФАКТОРАХ

СОВЕТСКОЙ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ (1931–1941 гг.)

                                                                                                    

Юнгблюд В.Т., 

Вятский государственный гуманитарный

университет, г. Киров

 

 

История американо-советских отношений середины – второй половины ХХ века тесно связана с именем Джорджа Ф. Кеннана – профессионального дипломата, историка, классика американской советологии и теоретика «политического реализма». Его идеи существенно повлияли на формирование базовых параметров американского внешнеполитического планирования периода «холодной войны», особенно на раннем ее этапе. В теории и практике международных отношений, он, очевидно, навсегда запомнится как автор доктрины «сдерживания коммунизма», вошедшей в дипломатический обиход во второй половине 1940-х гг. и немало способствовавшей приданию взаимоотношениям США и СССР почти апокалиптической напряженности. Эта доктрина опиралась на ряд положений, претендовавших на роль методологии, позволяющей вскрыть мотивы внешней политики СССР путем выявления устойчивых факторов, обеспечивающих преемственность международного курса России – СССР независимо от смены исторических условий и политических режимов.

Став предметом публичных дискуссий и средством практической дипломатии Вашингтона после завершения Второй мировой войны, идеи Кеннана в значительной мере оформились еще в предвоенное десятилетие. Они были итогом многолетнего анализа исторических корней советского внешнеполитического поведения, а также опыта практической работы в качестве дипломата. Послы США в Москве У. Буллит и Дж. Дэвис, руководители государственного департамента США в 1930-е гг. Дж. Мессерсмит, С. Уэллес, К. Хэлл были хорошо знакомы с его взглядами. Тем не менее, в течение длительного времени его теоретические обобщения и практические рекомендации оставались «частным мнением» дипломата, не оказавшим заметного влияния на политику США. В связи с этим возникает необходимость выяснения причин, по которым идеи, сформулированные в 1930-е гг., получили официальное признание значительно позднее, став знаковым явлением уже другой исторической эпохи. Помимо указанной проблемы рассмотрение воззрений раннего Кеннана представляет интерес с точки зрения уточнения спектра предлагавшихся американских подходов к определению политики в отношении СССР перед Второй мировой войной; конкретизации теоретических корней доктрины сдерживания, а также места политического реализма во внешнеполитической мысли США 1931–1941 гг.

Независимо от личностных качеств и политических предпочтений послов, представлявших США в Москве во второй половине 1930-х гг. (У. Буллит, 1933–1936; Дж. Дэвис, 1937–1938; Л. Штейнгардт, 1939–1941), советскому фактору во внешней политике Вашингтона отводилось все более заметное место. Важное значение придавалось анализу сущности советского политического режима, его официальной идеологии и благонадежности СССР как внешнеполитического партнера. «В 30-е гг. Советы докладывали, что ежегодный прирост экономики у них составляет где-то от 16 до 20% – показатель до того времени небывалый. … В журналистских очерках – предшественниках академической советологии – единодушно утверждалось, что Россия и впрямь добилась беспримерных и блестящих достижений»[1], – отмечает известный американский советолог Мартин Малиа. И, хотя официальные оценки достижений первых пятилеток, как показали более поздние подсчеты, оказались существенно завышенными, для американцев, только что переживших тяжелейший за всю историю кризис, производственные достижения СССР были важным обстоятельством, существенно влиявшим на оценку советского фактора в мировой политике. Не случайно Дж. Кеннан, еще в декабре 1935 г. на вопрос одного из ответственных сотрудников НКИД С. Л. Столяра о характере его основных обязанностей ответил, «что ему поручена исключительно полезная и интересная работа, а именно информировать Госдепартамент о более важных тенденциях развития СССР в области политики и экономики» и что «сейчас он изучает стахановское движение, которое, по его мнению, недооценивается американской прессой и дипломатическим миром Москвы»[2].

Как бы ни настораживали политические чистки внутри страны и идеологический экспансионизм на международной арене, экономическая устойчивость СССР и его возросший авторитет в мировых делах побуждали американских аналитиков вплотную заняться изучением структурных характеристик советской системы. Результаты этой работы должны были найти как непосредственное (выбор оптимального курса в отношении СССР в условиях эскалации агрессии в Европе и на Дальнем Востоке в конце 1930‑х – начале 40‑х гг.), так и перспективное (определение общих подходов к взаимодействию с Москвой с учетом долговременных стратегических целей США в мировой политике) применение.

Беатрис Фэнсворт в своем известном исследовании по истории американо‑советских отношений в 1930‑е гг., опубликованном в 1967 г., утверждает, что в предвоенные годы эксперты госдепартамента считали советскую внешнюю политику инструментом достижения идеологических целей СССР, из чего следовала высокая степень вероятности распространения коммунистического влияния на Прибалтику с дальнейшим расширением масштабов советских притязаний контролировать Европу до тех пор, пока весь континент «не станет красным». Ведущие специалисты по России Ч. Болен, Л. Гендерсон, Дж. Кеннан, по ее мнению, подкрепляли эти выводы рассуждениями о неизбежности продвижения России на Запад, якобы вытекавшей из приверженности Сталина идее мировой революции[3].

В 1979 г. другой американский исследователь – Хью Ди Сантис – также заявил о том, что американские дипломаты, специализировавшиеся на отношениях с СССР, считали идеологический фактор определяющим во внешней политике Кремля. «Москва, со всей ее идеологией, воспринималась ими как коварный антиисторический монстр»[4], – пишет этот автор. В этой связи современный историк А. Дж. Рибер, отмечает, что некоторые из утвердившихся в XX веке теорий российской враждебности «вошли в культуру так глубоко, что приобрели масштабы исторических мифов»[5]. Немалую лепту в формирование подобной исторической мифологии внес Джордж Кеннан. Будучи одним из представителей того самого поколения американских дипломатов, о котором писали в своих книгах Фэнсворт и Ди Сантис, он не ограничивал свои взгляды на внешнюю политику СССР в 1930‑е гг. только идеологической системой координат. На протяжении десяти предвоенных лет его идеи развивались в направлении поиска устойчивых факторов советской внешней политики, выявление которых позволяло ему последовательно продвигаться по пути создания собственной теории международных отношений.

Внешняя экспансия действительно рассматривалась им и некоторыми его коллегами в качестве одного из главных мотивов политики СССР. Однако причины такой политики отнюдь не исчерпывались, по их мнению, доктринерским следованием Сталина коммунистической идеологии. Более того, при определенной родственности подходов к оцениванию отдельных явлений международной жизни и прогнозированию будущих международных процессов, идеи Кеннана по целому ряду вопросов существенно отличались от взглядов его коллег.

Джордж Фрост Кеннан прибыл в Москву в числе первых сотрудников посольства в чине 3‑го секретаря в январе 1934 г. Несмотря на молодой возраст (к тому моменту ему исполнилось 30 лет), у него за плечами был уже восьмилетний стаж дипломатической службы в Швейцарии, Германии и государствах Прибалтики. Он прошел специальную подготовку для работы в России по программе Р. Келли, занимавшего в то время пост главы Отдела Восточноевропейской политики госдепартамента. Обучение проходило в рамках семинара по изучению восточных языков при Берлинском университете, учрежденном еще О. фон Бисмарком.

По крайней мере в двух отношениях знания и навыки, приобретенные в этом семинаре, повлияли на профессиональную деятельность Кеннана. Во‑первых, содержание программы было выдержано в духе последовательного антикоммунизма, что соответствовало воззрениям руководителя – Р. Келли. Во‑вторых, особое внимание при подготовке дипломатов отводилось точности и беспристрастности при отборе фактов для дипломатических сообщений. Р.Келли был известным историком, хорошо владел исследовательскими навыками и уделял большое внимание развитию этих навыков у своих подчиненных. Возглавляемый им восточноевропейский отдел выполнял большой объем аналитической работы, посольство США в Москве в 1930-е гг. также успешно развивало это начинание. По мнению коллег, Кеннан был одним из самых способных выпускников семинара[6].

К началу 1930-х гг. в его воззрениях прочно утвердилась мысль о невозможности совместить внешнеполитические интересы СССР и США. Причины несовместимости он усматривал не столько в идеологических, сколько в системных характеристиках двух держав. «Я считаю, что существующая в СССР система противоположна нашей традиционной системе, что нет никакой почвы для общих интересов или компромиссных решений спорных вопросов между двумя государствами, что любая попытка найти почву для общих интересов путем возобновления дипломатических отношений обречена на неудачу, что две системы не смогут сосуществовать вместе в одном мире до тех пор, пока вокруг одной из них не будет возведен экономический кордон, и такое положение продлится лет двадцать или тридцать до тех пор, пока или Россия не станет капиталистической страной, или у нас не победит коммунизм»[7], – писал он в 1931 г.

Последующие годы показали, что такое заявление не было следствием юношеского максимализма. Гораздо позднее, будучи известным на весь мир дипломатом и автором знаменитых трудов, он скажет: «…Нам нечему научить мир. Мы должны признаться, что у нас нет ответов на проблемы человеческого общества в современную эпоху. Более того, каждое общество обладает своими специфическими качествами, которые мы в Америке не совсем хорошо понимаем»[8]. Советская Россия, по его мнению, принадлежала к иному миру, была другой цивилизацией с чуждыми ценностями и неподвластными американскому влиянию историческими традициями. С общеисторических и цивилизационных, а не с узких идеологических позиций он выступал против установления дипломатических отношений в 1933 г.

Такие взгляды полностью противоречили курсу на сближение с СССР, возобладавшему с приходом в Белый дом Рузвельта. Тем не менее Кеннан был профессионалом, к тому же специализировавшимся на СССР. Свое дипломатическое кредо он с максимальной полнотой изложил в конце 1970‑х, во время бесед с английским журналистом Дж. Урбаном на радио «Свободная Европа»: «Я полностью признавал политику моего правительства, потому что всегда исходил из того, что долг дипломатического представителя состоит именно в том, чтобы пытаться как можно лучше говорить от имени своего правительства. Если его личность может каким-либо образом сказываться в этом акте представительства, так это в манере говорить, но он не должен менять смысл послания. С другой стороны, я всегда твердо верил в то, что для дипломатического представителя важно быть в состоянии заявить своему правительству, если он считает, что в каком‑то аспекте политика его правительства в отношении страны, в которой он находится, ошибочна, и помочь выработать более эффективную политику. … Скажу по опыту, что дипломатическому представителю следует терпеливо мириться с противоречиями между своими взглядами и позицией своего правительства…»[9]. Данные пояснения важны не только для характеристики восприятия им собственного профессионального предназначения, но и для понимания того, как могло случиться, что дипломат, весьма успешно продвигавшийся по служебной лестнице, на протяжении длительного времени развивал взгляды, радикально расходившиеся с официальными установками и инструкциями Белого дома и госдепартамента. При этом идеи Кеннана никогда не были тайной для коллег и руководителей, он доводил их до сведения всех, кто желал слушать.

Политику администрации США он считал «наивной и ограниченной», полагая, что в «советско-американских отношениях нельзя действовать такими простыми и даже детскими методами, которые импонировали Франклину Д. Рузвельту, другими словами, односторонними с американской стороны методами, которые, как ожидалось, должны были понравиться советским руководителям и прежде всего лично Сталину»[10]. Не благие намерения руководителей и не сиюминутные успехи, сулящие популистские выгоды, по его мнению, должны были приниматься в расчет, а точное понимание закономерностей внешнеполитического процесса и верные представления о природе советского строя и целях международного курса его лидеров.

Возможности эффективного и равноправного сотрудничества США и СССР, как считал Кеннан, были ограничены историческими и социокультурными рамками. В то время как Запад впитал в себя культурное наследие цивилизованного Рима, российский менталитет формировался «варварством, жестокостью, отсталостью и полным отсутствием цивилизованного духа», унаследованными от Византии. Длительное монгольское господство выработало подозрительность к иностранцам и обостренное, доходящее до заносчивости «чувство лица». В результате Россия вступила в ХХ век, демонстрируя качества «типичного восточного деспотизма»[11]. Советская власть мало что изменила в этих традиционных характеристиках, из чего следовало, что рассчитывать на цивилизованные и доверительные отношения с ее представителями было бессмысленно и опасно: деспотизм воспринимает только сильных и терпеливых[12].

Главной ценностью мирового порядка Кеннан считал стабильность. Именно в достижении международной стабильности державы должны были видеть цель своей внешней политики. Никакие межгосударственные или надгосударственные органы поддержания всеобщей безопасности даже при наличии самых совершенных норм международного права не могли обеспечить достижение этой цели до тех пор, пока международным сообществом признавалось законным право народов на самоопределение. Самоопределение наций, с легкой руки В. Вильсона утвердившееся в программных документах Лиги наций и политической риторике государственных деятелей многих стран, несло колоссальный разрушительный заряд и являлось, по его мнению, главным фактором дестабилизации системы международных отношений как в прошлом, так и в настоящем[13].

Фундаментальным принципом стабильных международных отношений, противостоящим деструктивным тенденциям разнообразных самоопределяющихся идеологических, национальных, этнических и прочих движений, Кеннан считал суверенитет. Стабильность была его первой заповедью. Незыблемость суверенитета рассматривалась как основное условие ее поддержания. Важнейшая функция государств заключалась в том, чтобы защищать собственный суверенитет, безоговорочно признавать право на суверенитет других государств и исключать вмешательство во внутренние дела друг друга. Такой подход был фронтально оппозиционен расширявшему ряды своих сторонников вильсонизму. Вместе с тем, он указывал на традиционалистско-консервативные истоки взглядов его автора.

«Антидемократические ценности Кеннана, защита им элитарного правления, викторианских расовых и сектантских установок отражали его романтическую привязанность к ушедшей эре европейской и ранней американской истории, когда правила аристократия, которая устанавливала общественные вкусы и поддерживала баланс сил между государствами. Он испытывал подозрительность к демократии и культивировал аристократическое чувство ответственности, которое сквозило со страниц «Упадка и падения Римской империи» Гиббона и «Американской демократии» Токвиля – двух классических трудов, глубоко отпечатавшихся на его политическом мышлении»[14], – отмечает историк У. Хиксон. Такая оценка довольно точно указывает на интеллектуальные корни теоретических построений этого теоретизирующего дипломата. Тем не менее, необходимо отметить, что в целом его взгляды были лишены той ретроградной окраски, о которой пишет американский историк. Его итоговые выводы ориентировали не на воссоздание старых форм поддержания межгосударственных отношений, а на конструирование новых, как он считал, реалистичных в своей основе и поэтому эффективных правил международного поведения. Применительно к американо-советским отношениям они звучали как призыв изучать противника, отчетливо представлять его сильные и слабые стороны, без малейших иллюзий воспринимать его долговременные цели как угрозу американским интересам и, исходя из этого, определять стратегические ориентиры и тактические средства собственного курса. Эти установки он использовал при анализе советской внешней политики в 1930-е гг.

Коммунизм и капитализм как тотально противоположные системы были абсолютно несовместимыми. Конвергенция между ними исключалась. Советский режим, по мнению Кеннана, в силу своей революционности по определению был враждебен любому эффективному мирному урегулированию в Европе[15]. Он доказывал, что не нацистская Германия, а Советская Россия угрожала западной цивилизации, а спасение Запада он видел в сплочении государств Европы и США против России. Успех в этом противостоянии зависел от способности европейских государств быть сильными, а оплотом силы он считал Германию.

Симпатий к фашизму Кеннан не испытывал, но полагал, что сильная авторитарная Германия является благом для немцев, только что переживших драму Веймарской демократии, и для всей Европы, вынужденной противостоять коммунизму[16]. Именно с этих позиций он горячо одобрил Мюнхен («краткий миг славы»)[17], а пакт Молотова – Риббентропа и последовавшую за ним войну Великобритании и Франции с нацистской Германией считал «грандиозным предательством западной цивилизации»[18].

Амбициозный анализ Кеннана оказался ошибочным. Масштабные исторические обобщения и долговременные прогнозы, построенные на абсолютизации различий Востока и Запада, привели к ложным выводам при выявлении угроз международной стабильности и определении потенциального агрессора. Одна из причин крылась в недостаточном внимании к процессам, происходившим в Западной Европе. Вплоть до начала Второй мировой войны Кеннан отказывался верить в то, что главная опасность для западной цивилизации может взрасти на ее собственной почве. Не был принят в расчет разрушительный потенциал европейского фашизма, который не только взорвал существовавший международный порядок, но и поставил на грань уничтожения систему традиционных западных ценностей. На этот просчет Кеннана неоднократно указывал его друг и коллега Ч. Болен, который полагал, что дипломатические маневры Кремля в 1935–1941 гг. преследовали цели обеспечения собственной безопасности, в то время, как Германия стремится к расширению агрессии как на востоке, так и на западе Европы[19].

Другая причина ошибочности прогнозов Кеннана относительно развития международной ситуации в конце 1930‑х – начале 40‑х гг. заключалась в постулировании тезиса о непроницаемости интересов Советского Союза и западных государств, включая Соединенные Штаты. Принятая в качестве аксиомы, эта мысль подкреплялась весьма пространными, хотя и довольно хаотичными характеристиками условий, при которых формировалась российская враждебность. Как правило, эти описания были блестящими по стилю исполнения и свидетельствовали о несомненной эрудиции автора. Исследователь внешнеполитических взглядов Кеннана А. Стефансон выделил четыре основных компонента (или «модели») образа СССР, расположив их в порядке возникновения:

1. Советская агрессивность – это функция коммунистической доктрины (1932 г.).

2. Советский Союз – это империалистическое государство, поддерживающее политический суверенитет на огромной территории (1936 г.).

3. Политическая сущность современной России и ее международная деятельность всецело детерминированы исторической традицией и географическими условиями (постоянные войны, «византийское наследие», жестокость, деспотизм, подвижная азиатская граница, неразвитость чувства компромисса, комплекс двухвековой отсталости от Запада и проч.) (1938 г.).

4. Советский Союз – это воскрешение древней Московии, проявляющееся в отказе от вестернизации и изоляционизме (1941–1942 г.)[20].

Приведенный перечень довольно точно передает содержание и логику развития воззрений Кеннана, постепенно приобретавших системность. Первый, самый ранний по времени возникновения тезис, при всей его спорности и умозрительности, как видим, не будучи исчерпывающим с точки зрения аргументации положения об агрессивности и экспансионизме как извечных родовых качествах России, весьма активно концептуализировал весь комплекс образов. Стефансон, отмечая противоречия и неточности во взглядах дипломата, пришел к резонному заключению о том, что им были присущи «обширное невежество» в вопросах влияния коммунистической доктрины на внешнюю политику Сталина, «отсутствие глубины в понимании советской стратегии и тактики… в выборе противников и союзников», а также «путаные представления об отношении Москвы к войне»[21].

Приведенный вывод Стефансона находит подтверждения в событиях истории международных отношений 1939–1941 гг. Тем не менее он не объясняет причин, по которым взгляды Кеннана, оказавшись невостребованными накануне Второй мировой войны, взяли реванш сразу же после ее окончания.

В практической политике администрации Рузвельта вплоть до Перл Харбора преобладал прагматизм, заставлявший действовать по ситуации. Именно такой подход применял посол Дэвис и в еще более выраженной форме сменивший его на этом посту в августе 1939 г. а Лоренс Штейнгард. В Вашингтоне внимательно следили за изменениями мировой ситуации и видели масштабы военной угрозы, исходившей от Германии и Японии. Перспектива военного конфликта была слишком реальной, и отталкивать потенциального союзника, каким казался Советский Союз, в угоду абстрактным схемам молодого дипломата было по меньшей мере непрактично. Такая возможность даже не рассматривалась, именно по этой причине Кеннан ощущал в то время свою ненужность, чувствовал себя аутсайдером и даже собирался покинуть дипломатическую службу.

Была и другая причина, заключавшаяся в самом характере его взглядов. Центральным элементом концепции Кеннана, начиная с середины 1930-х гг. было понятие силы. «В действительности… только распределение силы влияет на отношение Советов к мировым делам, и… характер советской внешней политики будет варьироваться в точном соответствии с той силой, которую советские лидеры смогут направить на мировые дела. Усиление мощи страны неизбежно повлечет за собой наращивание дерзости и агрессивности»[22], – писал он в 1936 г. Так в воззрениях этого дипломата утвердился главный ингредиент политического реализма. Но для того, чтобы эти воззрения получили официальное признание и практическое применение, требовалось, чтобы доказательства силы СССР стали очевидными не только для Кеннана. Однако, по официальным американским оценкам, советский военный потенциал в 1941 г. был недостаточным для того, чтобы его можно было рассматривать в качестве угрозы для США. Военные эксперты в Вашингтоне сомневались даже в способности советских вооруженных сил оказывать длительное сопротивление Германии.

Для того, чтобы идеи дипломата получили признание, потребовалась победоносная война с фашистско-милитаристской «осью» и последовавшая вслед за этим системная поляризация сил в масштабах всего мира.

На закономерность такой смены установок в американском внешнеполитическом мышлении обратил внимание отечественный исследователь Ю. А. Замошкин, отметивший, что в ходе мировых войн ХХ века в США «происходило усиление не только демократических по духу миссионерских притязаний, но и глобально-имперских притязаний». Причем «последние находили выражение не столько в идеологических декларациях, сколько в практической политике. Вот почему в глазах большинства американцев внешнеполитические амбиции их страны выглядели как стремление обеспечить глобальное торжество демократии в борьбе против тех сил, которые противостояли демократии и считали своей миссией установление диктатуры. Такой силой считались Советская Россия, а затем Советский Союз, – и здесь проявил себя не столько идеологизм, сколько реализм»[23]. Указанный феномен позволяет понять причины, в силу которых воззрения Кеннана, не получившие признания перед Второй мировой войной, нашли применение после ее окончания. В довоенной Америке не только в массовом сознании, но и в политических расчетах администрации главная угроза демократии ассоциировалась не с Советским Союзом, а с нацистской Германией. Война изменила характер общественных настроений и способствовала утверждению идеи защиты национальных интересов от потенциальной коммунистической угрозы в качестве долговременного внешнеполитического приоритета.

Идеи Джорджа Кеннана продолжали ту же линию во внешнеполитической идеологии США, которая была рекомендована У. Буллитом в середине 1930‑х гг. При этом очевидны различия между двумя дипломатами: Буллит был эмоционален и переменчив в своих подходах и суждениях; Кеннан, напротив, подчеркнуто бесстрастен и постоянен; Буллит субъективен и откровенно тенденциозен; Кеннан неизменно нацелен на то, чтобы заслонить собственное отношение к происходящему обезличенным объективным знанием; Буллит не вникал в детали советской жизни, ориентировался главным образом на отношение к себе со стороны руководителей партии и государства; Кеннан был знатоком истории, языка и культуры России. И, хотя личные отношения между двумя деятелями не получили развития, их взгляды на политику в отношении Советского Союза имели немало общего.

Теоретические опыты Кеннана в предвоенные годы были хотя и не единичным, но все же довольно редким примером анализа международных отношений с позиций теории политического реализма (отдельные концептуальные положения политического реализма в 1930‑е гг. а разрабатывал, например, Р. Нибур). В этой связи необходимо отметить, что в отечественной учебной литературе можно встретить упоминание о крупной научной дискуссии, которая якобы «возникла в США в период между двумя мировыми войнами, дискуссии между реалистами и идеалистами»[24]. В данном случае, очевидно, имеет место путаница: дискуссии 1920–30‑х гг. в США велись между изоляционистами и интернационалистами, причем обе стороны занимали, как правило, идеалистические позиции, хотя оперировали при этом разными аргументами.

Уже цитировавшийся выше А.Дж.Рибер справедливо отметил, что теории неограниченной экспансии России, «придают легитимность идеологии холодной войны»[25]. В случае с Джорджем Кеннаном можно говорить о несколько иной ситуации: начинавшаяся во второй половине 1940‑х гг. «холодная война» сделала актуальными его взгляды, оформившиеся значительно раньше. Данное обстоятельство способствовало тому, что политический реализм, теоретиком и практиком которого был этот дипломат, с конца 1940‑х  гг. на несколько десятилетий утвердился в качестве базовой внешнеполитической парадигмы американского руководства.

 

 

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ



[1] Малиа М. Советская трагедия. История социализма в России 1917–1991. М., 2002. С. 236–237.

[2] Советско-американские отношения 1934–1939. Документы. М. 2003. С. 396.

[3] Farnsworth B. William C. Bullitt and the Soviet Union. Bloomington, 1967. P. 150–151.

[4] De Santis H. The Diplomacy of Silence. The American Foreign Service, the Soviet Union and the Cold War, 1933–1947. Chicago, 1979. – P. 79.

[5] Рибер А. Дж. Устойчивые факторы российской внешней политики: попытка интерпретации // Американская русистика: вехи историографии последних лет. Советский период. Самара, 2001. С. 94.

[6] Ruddy M. T. The Cautious Diplomat. Chаrles E. Bohlen and the Soviet Union, Kent and L. 1986. P. 4.

[7] Stephanson A. Kennan and the Art of Foreign Policy. Cambridge (Mass.), 1989. P. 7.

[8] Встречи с Кеннаном. Большие дебаты. М., 1980. С. 34;

[9] Там же. С. 44.

[10] Там же. С. 58.

[11] Цит. по: Hixon W. L. George F. Kennan: Cold War Iconoclast. N.Y. 1989. P. 15. У. Хиксон рассматривает данную грань внешнеполитических воззрений Кеннана на основе текста неопубликованной лекции, прочитанной им перед слушателями Школы дипломатической службы 20 мая 1938 г. В данном случае важным представляется тот факт, что взгляды Кеннана на рассматриваемый предмет были неизменными и в усиленном варианте проявились в его дипломатических депешах 1944–1945 гг., «Длинной телеграмме» и в более поздних публичных выступлениях. Уместно в связи с этим привести следующий пассаж, появившийся в 1946 г.: «Исторически внешняя политика России развивалась путями, совершенно отличными от американских. Наши самые важные пути сношения с заграницей… строились вокруг путей мирной заокеанской торговли. Это наложило отпечаток и на образ нашего мышления в области внешней политики… Их (русская) история знала много периодов перемирий между внешними силами, но в ней нет ни одного примера мирного сосуществования двух соседних государств… У русских поэтому нет концепции постоянных дружественных отношений между государствами. Для них все иностранцы – потенциальные враги» (Цит. по: «Встречи с Кеннаном. Большие дебаты». С. 24).

[12] Кеннан доказывал, что невозможно оказать влияние на советское руководство и пытаться его убедить в верности американской точки зрения по любому принципиальному вопросу: «Тот, кто пытается атаковать Россию интеллектуально, а не стратегически, сталкивается с проблемами такого рода. Эта проблема столь обширна, столь бесформенна и настолько противоречива, что она обескураживает наиболее бесстрашных завоевателей», – говорил он в мае 1938 г. См.: Polley M. A Biography of George F. Kennan. The Education of a Realist. Lewiston, 1990.

[13] Kennan J. F. Memoirs 1925–1950. Boston, 1967. P. 94.

[14] Hixon W. L. Op. cit. P. 89.

[15] См.: Stephanson A. Op. cit. P. 12.

[16] Mayers D. Nazy Germany and Future of Europe: George F. Kennan’s Views, 1939–1945 // International History Review. 1986. November. P. 550572.

[17] Kennan G. F. From Prague after Munich. Princeton, 1968. P. 3–6.

[18] См.: Kennan J. F. Memoirs 1925–1950. P. 101; Stephanson A. Op. cit. P. 22.

[19] Ruddy M. T. Op. cit. P. 1516.

[20] Stephanson A. Op. cit. P. 13–15.

[21] Stephanson A. Op. cit. P. 15.

[22] Stephanson A. Op. cit. P. 17.

[23] Замошкин Ю. А. Вызовы цивилизации и опыт США. История, психология, политика. М., 1991.

[24] Цыганков П. А.Теория международных отношений. М., 2006. С. 106.

[25] Рибер А. Дж. Указ соч. С. 94.



Назад
Наш партнёр:
Copyright © 2006 - 2013 интернет-издание 'Россия-Америка в XXI веке'. Все права защищены.